Борхес, Хорхе Луис - Город рваных строк
Навигация


Наши добрые друзья
самиздам - там!! Журнал ESQUIRE


- МОЛНИЯ -


Местное время: 20.11.2017, 00:38
[ Новые послания · Все горожане · Правила города! · ПОИСК · RSS ]
Страница 1 из 11
Модератор форума: Stushna 
Город рваных строк » типография дедьки Гиляя » Великая Библиотека » Борхес, Хорхе Луис (могучее, непомнящее божество)
Борхес, Хорхе Луис
ShagrostДата: Суббота, 15.11.2008, 23:43 | Сообщение # 1
Сказочник
Группа: Магистрат
Сообщений: 2362
Статус: В командировке
ПРИ ПОКУПКЕ ЭНЦИКЛОПЕДИИ

Вот оно, исполинское Брокгаузово творенье:
изобилье и тяжесть томов с приложением тома карт,
вся немецкая истовость,
неоплатоники и гностицизм,
первородный Адам и Адам из Бремена,
тигры и татарва,
четкость печати и синева морей,
память времен и лабиринты времени,
истины и ошибки,
помесь всего со всем, неохватная для любого,
итог многолетних бдений.
А в придачу -- беспомощные глаза, неслушные пальцы,
неразборчивые страницы,
зыбкая мгла слепоты и стирающиеся стены.
Но еще и новый обряд
среди прежних, зовущихся домом,
новая тяга и новая близость,
эта таинственная любовь ко всему,
существующему без нас и помимо друг друга.


- Тимон, что это в небе такое сверкает?
- Это светлячки
- А... А я думал, что это огромные газовые шары, которые находятся за миллиард лет до Земли....
 
ShagrostДата: Суббота, 15.11.2008, 23:44 | Сообщение # 2
Сказочник
Группа: Магистрат
Сообщений: 2362
Статус: В командировке
Фунес, Помнящий (1942)
Перевод с англ. Крижановский А.А., (2003)
Jorge Luis Borges "Funes, the Memorious"

Я помню его (едва ли я имею право использовать этот призрачный глагол,
только один человек этого достоин, но он мертв). Я запомнил его с темным
страстоцветом[1] в руке. Он смотрел на него так, как будто никто и никогда
не видел такого цветка, хотя их можно было бы видеть от зари до зари всю
жизнь. Я помню его с сигаретой во рту, его лицо - неподвижное - похожее на
лицо индейца, удивительно отстраненное. Я помню (мне кажется) его сильные
тонкие пальцы жителя равнин, который умеет плести кожу. Я помню около этих
рук сосуд для приготовления чая мате[2]. Я помню в окне дома желтую
тростниковую циновку, а за ней бесформенный болотный пейзаж. Ясно помню его
голос - неторопливый, обидчивый и гнусавый голос человека Восточного
побережья, без этих современных итальянских словечек. Я видел его не более
трех раз, последний раз в 1887.
Мне кажется удачной идеей, чтобы все, кто его знал, что-либо написали о
нем; мое повествование будет, возможно, самым кратким, без сомнения
невзрачным и наименее объективным. Тот прискорбный факт, что я Аргентинец,
помешал мне скатиться к дифирамбам - обязательной форме в Уругвае, если
обсуждают уругвайца.
Писатель, франт, жулик из Буэнос-Айреса - Фунес не употреблял таких
обидных слов, но я полностью осознаю, что для него я был представителем этих
неблагополучных классов. Педро Леонардо Ипучи писал, что Фунес был
предвестником сверхчеловека, "дикий, но отечественный Заратустра[3]". Для
меня это очевидно, но не следует забывать также, что он был провинциалом из
городка Фрай-Бентос с вытекающими последствиями.
Я помню первую встречу с Фунесом совершенно отчетливо: я увидел его в
сумерках где-то в марте или феврале 84 года. В том году отец взял меня с
собой на лето во Фрай-Бентос. Мы с двоюродным братом Бернардо Хидо
возвращались с фермы в Сан-Франциско. Мы ехали верхом, распевая песни.
Последнее было не единственной причиной моей радости. После душного дня
огромная синевато-серая грозовая туча закрыла небо. Ее гнал ветер с юга.
Деревья уже метались как сумасшедшие и у меня было предчувствие (тайная
надежда), что ужасный ливень застигнет нас на открытом месте. Мы скакали как
будто наперегонки с бурей. Мы въехали в узкую улицу, которая вилась между
двумя очень высокими кирпичными тротуарами. Внезапно потемнело. Тотчас я
услышал быстрые почти неслышные шаги наверху. Я поднял глаза и увидел
мальчика, бегущего вдоль узкого растрескавшегося тротуара, как будто он
бежал вдоль узкой сломанной стены. Я помню его широкие штаны, зауженные
книзу, пеньковые сандалии. Я помню его сигарету, выделявшуюся на фоне полной
темноты и его холодное лицо. Бернардо неожиданно крикнул ему: "Который час,
Иренео?" Не оглядываясь, не останавливаясь, Иренео ответил: "Через десять
минут будет восемь часов, сын Бернардо Хуана Франциско." Голос был резким и
насмешливым.
Я был настолько задумчив, что разговор, который я только что
процитировал, не привлек бы моего внимания, если бы его не повторил мой
кузен, которого подвигло на это, я думаю, некоторая гордость и желание
показать себя безразличным к напыщенному ответу.
Он сказал мне, что парень на дорожке над нами - это некто Фунес,
известный своими странностями, такими как: необщительность и то, что он
всегда знал точное время подобно часам. Он добавил, что Иренео был сыном
Марии Клементины Фунес - женщины, которая была городской гладильщицей; его
отец, как говорят некоторые, был англичанином, урожденным О`Коннор, доктором
в соленых полях, хотя некоторые говорили, что его отец был объездчиком диких
лошадей или солдатом из провинции Эль Сальто. Иренео со своей матерью снимал
угол в сельском доме Лорелов.
В 85-86 годах мы проводили лето в городе Монтевидео. Мы вернулись во
Фрай-Бентос в 87 году. Естественно, я справлялся обо всех своих знакомых и,
в конце концов, о "хронометре Фунесе". Мне сказали, что его сбросила дикая
лошадь на ранчо в Сан-Франциско, и он безнадежно покалечен. Я помню
впечатление тревожного очарования, которое во мне вызвала новость:
единственный раз, когда я видел его, мы были верхом, возвращаясь из
Сан-Франциско, а он был на высоком месте. Со слов моего кузена Бернардо дело
звучало как сон, смешанный с элементами прошлого. Мне сказали, что Иренео не
встает теперь со своей койки, а смотрит неподвижным взглядом на фиговое
дерево на заднем дворе или на паутину. На закате он позволяет отнести себя к
окну. Он ведет себя гордо до крайности, притворяясь, что несчастье, которое
постигло его, было только на пользу... Дважды я видел его за железной
решеткой, которая неумолимо очерчивает его вечную тюрьму: один раз он был
недвижим, с закрытыми глазами; другой раз - также неподвижный, поглощенный
созерцанием сладко пахнущей веточки лаванды.
К тому времени я начал, не без некоторого бахвальства, методическое
изучение латинского языка. В моем чемодане были: "De Viris Illustribus"
Ломонда, словарь Куичерата, Комментарии Цезаря, разрозненные тома
"Естественной Истории" Плиния[4], что превышало, и до сих пор превышает, мои
скромные таланты как латиниста. Все в маленьком городке вызывает пересуды;
Иренео в своей маленькой ферме на окраине вскоре узнал о прибытии этих
необычных книг. Он послал мне цветистое, чопорное письмо, в котором он
вспоминал нашу встречу, к несчастью короткую, "в седьмой день февраля года
`84" и упоминал о славных услугах, которые оказал Дон Грегорио Хидо, мой
дядя, умерший в том же году, "двум отчизнам в славной кампании
Итузаинго[5]". И он просил на временное пользование любую из этих книг
вместе со словарем "чтобы быстрее понять исходный текст, поскольку я еще не
знаю латинского". Он обещал вернуть их в хорошем состоянии, почти
немедленно. Письмо было очень хорошо построено и безукоризненно;
правописание в стиле Андреса Белло: i вместо y, j вместо g. Сначала я,
естественно, предположил, что это шутка. Мой кузен заверил меня, что это не
так, что это особенность Иренео. Я не знал, приписать ли дерзость,
невежество или глупость той идее, что для освоения сложного латинского языка
не требуется другого инструмента, кроме словаря. Чтобы вывести его из
заблуждения, я послал Gradus ad Parnassum Куичерата и Плиния.
14 февраля я получил телеграмму из Буэнос-Айреса с просьбой немедленно
вернуться, так как мой отец "не чувствовал себя хорошо". Бог меня простит,
но престиж оказаться получателем срочной телеграммы, желание указать всем во
Фрай-Бентос противоречие между отрицательным смыслом новости и положительным
наречием, искушение драматизировать мое горе, так как я притворялся сильным
стоиком - все это, несомненно, отвлекло меня от возможности потосковать.
Пакуя чемодан, я заметил, что забыл Грейдуса и томик по "Естественной
Истории". "Сатурн" должен был сняться с якоря утром следующего дня. Тем
вечером после ужина я прогулялся к домику Фунеса. На улице я к удивлению
обнаружил, что ночь не менее душная, чем день.
Мать Иренео встретила меня на скромном ранчо.
Она сказала мне, что Иренео в задней комнате и что мне не стоит
беспокоиться и искать его в темноте, так как у него была привычка проводить
глухие часы ночи, не зажигая свечи. Я пересек внутренний дворик, мощенный
камнем, маленький коридор; вошел во второй дворик. Великолепная виноградная
лоза покрывала все так, что темнота казалась полной. Вдруг я услышал высокий
насмешливый голос Иренео. Голос говорил по-латински. Голос (который шел из
темноты) читал с явным восторгом то ли трактат, то ли молитву, то ли
заклинание. Звуки латинского оглашали земляной дворик; из-за моих подозрений
они показались мне неразборчивыми, бесконечными; позже, в огромном диалоге
той ночи, я узнал, что они составляют первый параграф двадцать четвертой
главы седьмой книги "Естественной Истории". Тема этой главы - память;
последние слова такие: ut nihil non iisdem verbis redderetur auditum.
Совершенно не меняя голоса, Иренео пригласил меня войти. Он лежал на койке,
курил. Кажется, я не видел его лица до рассвета, я, вроде бы, припоминаю
секундное свечение сигареты. В комнате неуловимо пахло сыростью. Я сел и
повторил историю с телеграммой и болезнью моего отца.
Сейчас я подхожу к наиболее сложной части моего повествования,
поскольку весь смысл истории (читатель, возможно, уже это и так понял)
заключен в этом диалоге, который произошел полвека назад. Я не буду пытаться
точно восстановить его слова, теперь утерянные. Я считаю более честным
подвести итог к тому многому, о чем Иренео рассказал мне. Косвенная речь
далека от оригинала и невыразительна; я понимаю, что приношу в жертву
действенность моего рассказа, но пусть мои читатели попробуют представить
туманные предложения, которыми была полна та ночь.
Иренео начал с перечисления на латинском и испанском случаев
удивительной памяти, упомянутых в "Естественной Истории": Кир, король
Персии, помнивший каждого солдата своей армии по имени; Митридат Евпатор,
вершивший правосудие на двадцати двух языках своей империи; Симонид,
изобретатель мнемотехники; Метродор, который упражнялся в искусстве точно
повторить то, что он однажды слышал. Со всей искренностью Фунес поражался
тому, что такие вещи считались удивительными.
Он сказал мне, что до того дождливого дня, когда лошадь голубоватого
оттенка скинула его, он был - как любой христианин - слепой, глухонемой,
сомнамбулический, беспамятный. (Я пытался напомнить ему об его точном
восприятии времени, его памяти на имена собственные; он не обратил на меня
внимания). Он говорил, что в течение девятнадцати лет он жил как человек во
сне: смотрел не видя, слушал не слыша, забывал все - почти все. При падении
с лошади он потерял сознание, когда он пришел в себя, настоящее стало почти
невыносимым - настолько оно было насыщенным и ярким; это было верным и для
самых старых и самых незначительных воспоминаний. Немного позже он понял,
что покалечен. Этот факт едва ли интересовал его. Он считал (или
чувствовал), что неподвижность была минимальной ценой. И теперь его
восприятие и память были безошибочны.
Мы, взглянув на стол, увидим три стакана с вином; Фунес же видел все
усики, листики, виноградины, из которых сделано вино. Он помнил форму
облаков в южной части неба на рассвете 30 апреля 1882, и он мог сравнить их
по памяти и с искусным узором кожаного переплета книги, который он видел
только раз, и с воспоминаниями об очертаниях брызг, которые поднял гребец в
Рио-Негро[6] во время битвы Квебрахо. Эти воспоминания не были простыми:
каждый зрительный образ был связан с мускульными ощущениями, тепловыми
ощущениями и т.д. Он мог восстановить все свои мечты и фантазии. Два или три
раза он воссоздал целый день. Он сказал мне: во мне одном больше
воспоминаний, чем во всех людях с начала сотворения мира. И снова: мои мечты
подобны твоему бодрствованию. И опять, ближе к рассвету: моя память, сэр,
похожа на вместилище мусора.
Край классной доски, прямоугольный треугольник, ромб - это формы,
которые мы можем представить целиком; Иренео мог также целиком представить и
буйную гриву жеребца, и стадо скота в ущелье, и постоянно меняющееся пламя
или бесчисленное множество ликов умершего, которые встают перед нами в
течение затянувшихся поминок. Не представляю, как много звезд на небе он мог
различить.
Вот, что он мне говорил; ни тогда, ни позже я не сомневался в этом. В
то время еще не было ни кино, ни фонографа, тем не менее, кажется странным,
почти невероятным, что никто не изучал феномен Фунеса. Истина в том, что мы
все оставляем что-то позади; несомненно, в глубине души мы все знаем, что мы
бессмертны и что каждый человек добьется всего и узнает все.
Голос Фунеса продолжал звучать из темноты. Он сказал мне, что в 1886
году он придумал новую систему счисления, и всего за несколько дней он
перешел за двадцать четыре тысячи. Он не записал это, ибо все, что он
однажды продумал, нельзя было стереть из памяти. Первым побуждением к его
работе была, я полагаю, досада от того обстоятельства, что для фразы
"тридцать-три уругвайца" требуется два знака и три слова, а не одно слово и
один знак. Позже он применил свое экстравагантное правило к другим числам.
Вместо семи тысяч тридцати он сказал бы, например, Максимо Перес; вместо
семи тысяч сорока - Поезд; другими числами были Луис Мелинар Лафинур,
Олимар, Сера, Клуб, Кит, Газ, Котел, Наполеон, Августин де Ведиа. Вместо
пятисот он сказал бы девять. У каждого слова был особый знак, вид знака;
последние были очень сложными... Я пытался объяснить, что эта восторженная
речь бессвязным определениям в точности противоречит системе счета. Я
сказал, что для того чтобы сказать триста и шестьдесят пять следует сказать
триста шестьдесят пять: разложение, которого не существует для таких чисел
как Негр Тимоти и Толстое Одеяло. Фунес не понял меня или не захотел понять.
Локк в семнадцатом веке постулировал (и опровергнул) невыполнимую
идиому, по которой каждый отдельный предмет, каждый камень, каждая птица и
ветка имеют свое собственное имя; Фунес однажды построил аналогичную идиому,
но отказался от нее, поскольку она была слишком общей и неясной. В
действительности Фунес не только помнил каждый лист на каждом дереве в
каждой рощице, но даже каждый случай, который он непосредственно воспринимал
или представлял. Он решился уменьшить весь свой прошлый опыт до каких-то
семидесяти тысяч воспоминаний, которые он хотел позже обозначить с помощью
цифр. Две причины разубедили его: мысль, что задача бесконечна и что она
бесполезна. Он знал, что к часу своей смерти он едва ли закончит
классифицировать хотя бы все воспоминания своего детства.
Двум проектам, которые я указал (бесконечный словарь для
последовательностей натуральных чисел и годный к употреблению мысленный
каталог всего того, что он помнил) не хватает здравого смысла, но они
обнаруживают свою грандиозность со всеми своими недостатками. Они позволяют
нам смутно представить или логически вывести головокружительный мир Фунеса.
Не стоит забывать, что Фунес был почти неспособен к общим, теоретическим
идеям. Ему было трудно понять не столько то, что общее понятие собака
включает такое множество непохожих экземпляров разного размера и разной
формы, сколько он был сбит с толку тем фактом, что собака, видимая в три
четверти (если смотреть в профиль), должна иметь то же имя, что и собака,
видимая в три пятнадцатых (если смотреть спереди). Его собственное лицо в
зеркале, его руки удивляли его каждый раз. Свифт пишет, что император
Лилипутии мог различить движения самой маленькой руки; Фунес же мог
непрерывно наблюдать спокойное наступление порчи, кариеса, усталости. Он
замечал приближение смерти или сырости. Он был единственным и разумным
зрителем многообразного мира, который был ежесекундно и невыносимо точен.
Вавилон, Лондон и Нью-Йорк внушают благоговейный страх воображению людей
своим ужасным великолепием; никто в этих густонаселенных городах или на этих
вздыбившихся проспектах не чувствовал жара и давления реальности, как
чего-то, что неутомимо день и ночь сходилось в одну точку - к несчастному
Иренео на его бедной южно-американской ферме. Ему было очень трудно спать.
Спать значит исчезнуть из мира; Фунес лежа спиной на раскладушке, в
полумраке, представлял каждую трещинку и каждый молдинг[7] разнообразных
домов, которые окружали его. (Я повторюсь, наименее важные из его
воспоминаний были более подробны, точны и более живы, чем наше восприятие
физического удовольствия или мучения.) К востоку в районе, который еще не
был разрезан на кварталы домов, было несколько неизвестных строений. Фунес
представлял их черными, сплошными, состоящими из одной неопределенности; он,
бывало, поворачивал свое лицо в ту сторону, чтобы уснуть. Также, случалось,
он представлял себя на дне реки, убаюкиваемым потоком и обращаемым в ничто.
Без усилий он выучил английский, французский, португальский, латинский.
Тем не менее, я полагаю, что у него не было особенных способностей к
мышлению. Думать - значит забыть различия, уметь обобщать, резюмировать. В
чрезмерно насыщенном мире Фунеса не было ничего кроме подробностей, почти
соприкасающихся подробностей.
Рассвет сомнительной ясности прошелся по восточному дворику.
Именно тогда я увидел лицо человека, чей голос звучал всю ночь. Иренео
было девятнадцать лет; он родился в 1868; он казался монументальным, как
изделие из бронзы, более древним чем Египет, предшественником пророчеств и
пирамид. Мне пришло на ум, что каждое из моих слов (каждый из моих жестов)
будут жить в его неумолимой памяти; я был парализован страхом умножения
излишних жестов.
Иренео Фунес умер в 1889 году от воспаления легких.

========================================
Замечания переводчика.
Необходимо отметить, что перевод был сделан не с оригинального текста
(на испанском языке), а с перевода на английский язык
(http://textz.gnutenberg.net/textz/borges_jorge_luis_funes_the_memorious.txt).
Сравнение последнего указанного текста с переводом на английский, который
встречается в статье Вильяма Роя "How European is it?"
(http://www.bbk.ac.uk/eh/eng/wr/european.htm) показывает различие (иногда
значительное) этих двух переводов.

Борхес (Borges) Хорхе Луис (БСЭ - Большая Советская Энциклопедия)
(р. 24.8.1899, Буэнос-Айрес), аргентинский писатель. Литературную
деятельность начал в Испании как один из основателей модернистского
направления -- ультраизма, принципы которого развил затем в аргентинской
поэзии (сборники "Жар Буэнос-Айреса", 1923; "Луна напротив", 1926). Завоевал
широкую известность фантастическими рассказами, проникнутыми идеей
абсурдности мира, чему соответствует их усложненный образный строй. Автор
литературных исследований, эссе.
[1] Страстоцвет (http://www.passion.ru/flowers/ampel/index.html)
Из числа вьющихся растений к самым красивоцветущим относится Passiflora
(кавалерская звезда, страстоцвет), представительница семейства
пассифлоровых, родом из лесов Южной Америки и Вест-Индии, где она
перекидывается с дерева на дерево красивыми фестонами. В садах выведено
много помесей, цветущих еще лучше, чем первоначальные виды. Листья пассифлор
имеют некоторое сходство с листьями плюща. Благодаря превосходной и
разнообразной окраске недолговечных, к сожалению, цветов, элегантности
листвы и в особенности благодаря изящному общему виду этих растений, они
составляют единственное в своем роде украшение для окон жилых комнат.
Латинское название этого ботанического рода составлено из passio, что
значит страдание или по-славянски страсть, и flos -- цветок; отсюда и
русское название -- страстоцвет. Происхождением своим это название обязано
иезуиту Ф. Б. Ферари, умершему в Сиене в 1654 году, который нашел в
различных частях распространенной уже в то время Р. coerulea (голубая
пассифлора, с белым наружным и голубым внутренним венчиком) сходство с
орудиями страстей Господних: тройное рыльце изображает три гвоздя, кружок
искрапанных красным цветом тычинок -- окровавленный терновый венец,
стебельчатый плодник--чашу, пять пыльников-- пять ран Спасителя,
трехлопастный лист--копие, прицепки (усики) -- плети, белый цвет --
невинность Спасителя и т. д.
[2] Мате (БСЭ)
Мате, матэ (заимствование из языка южноамериканских индейцев кечуа),
высушенные измельченные листья вечнозеленого дерева парагвайский чай. М.
называется также и само дерево. М. содержит до 1,8 % кофеина, 0,05 %
теобромина, 9--12 % дубильных веществ, эфирное масло, витамины A, B, C,
лимонную кислоту и др. Используется для приготовления тонизирующего напитка,
употребляемого в Южной Америке как чай, который пьют из маленького сосуда
(сделанного из плода тыквы), также называемого М.
[3] Заратустра (http://www.enc.cap.ru)
(между 10 и 1-й пол. 6 вв. до н.э.) - пророк, реформатор др.-иран.
религии, создатель основ Авесты, основатель зороастризма.
[4] Плиний Старший (БСЭ)
Гай Плиний Секунд [Gaius Plinius Secundus (также Maior)] (23 или 24,
Комум, современный Комо, -- 79), римский писатель, ученый и государственный
деятель. Дядя и приемный отец Плиния Младшего. Служил в римских провинциях
Германии, Галлии, Испании, Африке; погиб при извержении Везувия, командуя
флотом в Мизене. Автор "Естественной истории" в 37 книгах -- своеобразной
энциклопедии естественнонаучных знаний античности. Содержит сведения по
астрономии, физической географии, метеорологии, этнографии, антропологии,
зоологии, ботанике, сельскому и лесному хозяйству, медицине, минералогии,
металлургии и пр., перемешанные с фантастическими рассказами, небылицами,
суевериями, анекдотами. До конца 17 в. использовалась как источник знаний о
природе.
[5] битва Итузаинго имело место неподалеку от реки Санта Мария. 18
февраля в 1827 году Республиканская Армия (во главе стоял Алвеар) нанесла
поражение Имперской Армии (во главе - Барбасена).
(http://www.geocities.com/ulysses_leal/ituzaingo.html)
[6] Рио-Негро (Rio Negro) (БСЭ)
Река в Уругвае (истоки в пределах Бразилии), левый приток р. Уругвай.
Длина около 500 км, площадь бассейна 70,6 тыс. км2. Течет по равнинной
местности. Средний расход воды около 700 м3/сек. В среднем течении крупное
водохранилище (Р.-Н.), ГЭС. Судоходна в низовье до г. Мерседес
[7] Молдинг
1 декоративно оформленный выступ штукатурки, напр. как архитектурная
черта, особ. на карнизе. 2 сходная деталь в деревянных изделиях


- Тимон, что это в небе такое сверкает?
- Это светлячки
- А... А я думал, что это огромные газовые шары, которые находятся за миллиард лет до Земли....
 
ShagrostДата: Суббота, 15.11.2008, 23:47 | Сообщение # 3
Сказочник
Группа: Магистрат
Сообщений: 2362
Статус: В командировке
Тлен, Укбар, Orbis tertius

I

Открытием Укбара я обязан сочетанию зеркала и
энциклопедии. Зеркало тревожно мерцало в глубине коридора в
дачном доме на улице Гаона в Рамос-Мехиа; энциклопедия
обманчиво называется The Anglo-American Cyclopaedia[2]
(Нью-Йорк, 1917) и представляет собою буквальную, но запоздалую
перепечатку Encyclopaedia Britannica[3] 1902 года. Дело было
лет пять тому назад. В тот вечер у меня ужинал Биой Касарес, и
мы засиделись, увлеченные спором о том, как лучше написать
роман от первого лица, где рассказчик о каких-то событиях
умалчивал бы или искажал бы их и впадал во всяческие
противоречия, которые позволили бы некоторым - очень немногим
- читателям угадать жестокую или банальную подоплеку. Из
дальнего конца коридора за нами наблюдало зеркало. Мы
обнаружили (поздней ночью подобные открытия неизбежны), что в
зеркалах есть что-то жуткое. Тогда Биой Касарес вспомнил, что
один из ересиархов Укбара заявил: зеркала и совокупление
отвратительны, ибо умножают количество людей. Я спросил об
источнике этого достопамятного изречения, и он ответил, что оно
напечатано в The Anglo-American Cyclopaedia, в статье об
Укбаре. В нашем доме (который мы сняли с меблировкой) был
экземпляр этого издания. На последних страницах тома XXVI мы
нашли статью об Упсале; на первых страницах тома XXVII -
статью об "Урало-алтайских языках", но ни единого слова об
Укбаре. Биой, слегка смущенный, взял тома указателя. Напрасно
подбирал он все мыслимые транскрипции: Укбар, Угбар, Оокбар,
Оукбар... Перед уходом он мне сказал, что это какая-то область
в Ираке или в Малой Азии. Признаюсь, я кивнул утвердительно, с
чувством некоторой неловкости. Мне подумалось, что эта нигде не
значащаяся страна и этот безымянный ересиарх были
импровизированной выдумкой, которою Биой из скромности хотел
оправдать свою фразу. Бесплодное разглядывание одного из
атласов Юстуса Пертеса укрепило мои подозрения.
На другой день Биой позвонил мне из Буэнос-Айреса. Он
сказал, что у него перед глазами статья об Укбаре в XXVI томе
Энциклопедии. Имени ересиарха там нет, но есть изложение его
учения, сформулированное почти в тех же словах, какими он его
передал, хотя, возможно, с литературной точки зрения менее
удачное. Он сказал: "Copulation and mirrors are abominable"[4].
Текст Энциклопедии гласил: "Для одного из этих гностиков
видимый мир был иллюзией или (что точнее) неким софизмом.
Зеркала и деторождение ненавистны (mirrors and fatherhood are
hateful), ибо умножают и распространяют существующее". Я
совершенно искренне сказал, что хотел бы увидеть эту статью.
Через несколько дней Биой ее принес. Это меня удивило - ведь в
подробнейших картографических указателях "Erdkunde"[1] Риттера
не было и намека на название "Укбар".
Принесенный Биоем том был действительно томом XXVI
Anglo-American Cyclopaedia. На суперобпожке и на корешке
порядковые слова были те же (Тор - Уpc), что и в нашем
экземпляре, но вместо 917 страниц было 921. На этих-то
дополнительных четырех страницах и находилась статья об Укбаре,
не предусмотренная (как читатель наверняка понял) словником.
Впоследствии мы установили, что никаких других различий между
томами нет. Оба (как я, кажется, уже говорил) - перепечатка
десятого тома Encyclopaedia Britannica. Свой экземпляр Биой
приобрел на аукционе.
Мы внимательно прочли статью. Упомянутая Биоем фраза была,
пожалуй, единственным, что там поражало. Все прочее казалось
весьма достоверным, было по стилю вполне в духе этого издания и
(что естественно) скучновато. Перечитывая, мы обнаружили за
этой строгостью слога существенную неопределенность. Из
четырнадцати упомянутых в географической части названий мы
отыскали только три - Хорасан, Армения, Эрзерум, - как-то
двусмысленно включенные в текст. Из имен исторических - лишь
одно: обманщика и мага Смердиса, приведенное скорее в смысле
метафорическом. В статье как будто указывались границы Укбара,
но опорные пункты назывались какие-то неизвестные - реки да
кратеры да горные цепи этой же области. К примеру, мы
прочитали, что на южной границе расположены низменность
Цаи-Хальдун и дельта реки Акса и что на островах этой дельты
водятся дикие лошади. Это значилось на странице 918. Из
исторического раздела (страница 920) мы узнали, что вследствие
религиозных преследований в тринадцатом веке правоверные
скрывались на островах, где до сих пор сохранились их обелиски
и нередко попадаются их каменные зеркала. Раздел "Язык и
литература" был короткий. Одно привлекало внимание: там
говорилось, что литература Укбара имела фантастический характер
и что тамошние эпопеи и легенды никогда не отражали
действительность, но описывали воображаемые страны Млехнас и
Тлен... В библиографии перечислялись четыре книги, которых мы
до сих пор не отыскали, хотя третья из них - Сайлэс Хейзлем,
"History of the Land Called Uqbar"[2], 1874- значится в
каталогах книжной лавки Бернарда Куорича[3]. Первая в списке
"Lesbare und lesenwerthe Bemerkungen ьber das Land Ugbar in
Klein Asien"[4] имеет дату 1641 год и написана Иоганном
Валентином Андрее. Факт, не лишенный интереса: несколько лет
спустя я неожиданно встретил это имя у Де Куинси
("Writings"[1], том тринадцатый) и узнал, что оно принадлежит
немецкому богослову, который в начале XVII века описал
вымышленную общину розенкрейцеров - впоследствии основанную
другими по образцу, созданному его воображением.
В тот же вечер мы отправились в Национальную библиотеку.
Тщетно ворошили атласы, каталоги, ежегодники географических
обществ, мемуары путешественников и историков - никто никогда
не бывал в Укбаре. В общем указателе энциклопедии Бьоя это
название также не фигурировало. На следующий день Карлос
Мастронарди (которому я рассказал об этой истории) приметил в
книжной лавке Корриентеса и Талькауано черные, позолоченные
корешки "Anglo-American Cyclopaedia"... Он зашел в лавку и
спросил том XXVI. Разумеется, там не было и намека на Укбар.

II

Какое-то слабое, все более угасающее воспоминание о
Герберте Эше, инженере, служившем на Южной железной дороге, еще
сохраняется в гостинице в Адроге, среди буйной жимолости и в
мнимой глубине зеркал. При жизни он, как многие англичане, вел
существование почти призрачное; после смерти он уже не призрак
даже, которым был раньше. А был он высок, худощав, с редкой
прямоугольной, когда-то рыжей бородой и, как я понимаю,
бездетный вдовец. Через каждые несколько лет ездил в Англию
поглядеть там (сужу по фотографиям, которые он нам показывал)
на солнечные часы и группу дубов. Мой отец с ним подружился
(это, пожалуй, слишком сильно сказано), и дружба у них была
вполне английская - из тех, что начинаются с отказа от
доверительных признаний, а вскоре обходятся и без диалога. Они
обменивались книгами и газетами, часто сражались в шахматы, но
молча... Я вспоминаю его в коридоре отеля, с математической
книгой в руке, глядящим: на неповторимые краски неба. Как-то
под вечер мы заговорили о двенадцатеричной системе счисления (в
которой двенадцать обозначается через 10). Эш сказал, что он
как раз работает над перерасчетом каких-то двенадцатеричных
таблиц в шестидесятеричные (в которых шестьдесят обозначается
через 10). Он прибавил, что работу эту ему заказал один
норвежец в Риу-Гранди-ду-Сул. Восемь лет были мы знакомы, и он
ни разу не упомянул, что бывал в тех местах... Мы поговорили о
пастушеской жизни, о "капангах"[2], о бразильской этимологии
слова "гаучо", которое иные старики на востоке еще произносят
"гаучо", и-да простит меня Бог! - о двенадцатеричных функциях
не было больше ни слова. В сентябре 1937 года (нас тогда в
отеле не было) Герберт Эш скончался от разрыва аневризмы. За
несколько дней до смерти он получил из Бразилии запечатанный и
проштемпелеванный пакет. Это была книга ин-октаво. Эш оставил
ее в баре, где - много месяцев спустя - я ее обнаружил. Я
стал ее перелистывать и вдруг почувствовал легкое
головокружение - свое изумление я не стану описывать, ибо речь
идет не о моих чувствах, а об Укбаре и Тлене и Орбис Терциус.
Как учит ислам, в некую ночь, которая зовется Ночь Ночей,
распахиваются настежь тайные врата небес и вода в кувшинах
становится слаще; доведись мне увидеть эти распахнутые врата, я
бы не почувствовал того, что почувствовал в этот вечер. Книга
была на английском, 1001 страница. На желтом кожаном корешке я
прочел любопытную надпись, которая повторялась на суперобложке:
"A First Encyclopaedia of Tlцn, vol. XI. Hlaer to Jangr"[1].
Год и место издания не указаны. На первой странице и на листке
папиросной бумаги, прикрывавшем одну из цветных таблиц,
напечатан голубой овал со следующей надписью: "Orbis Tertius".
Прошло уже два года с тех пор, как в томе некоей пиратски
изданной энциклопедии я обнаружил краткое описание вымышленной
страны, - ныне случай подарил мне нечто более ценное и
трудоемкое. Ныне я держал в руках обширный, методически
составленный раздел со всей историей целой неведомой планеты, с
ее архитектурой и распрями, со страхами ее мифологии и звуками
ее языков, с ее властителями и морями, с ее минералами и
птицами и рыбами, с ее алгеброй и огнем, с ее богословскими и
метафизическими контроверсиями. Все изложено четко, связно, без
тени намерения поучать или пародийности.
В Одиннадцатом Томе, о котором я рассказываю, есть отсылка
к предыдущим и последующим томам. Нестор Ибарра в статье в "N.
R. F."[2], ставшей уже классической, отрицает существование
этих других томов; Эсекиель Мартинес Эстрада и Дрие ла Рошель
опровергли - и, вероятно, с полным успехом - его сомнения.
Однако факт, что покамест самые усердые розыски ничего не
дают. Напрасно мы перевернули библиотеки обеих Америк и Европы.
Альфонсо Рейес, устав от этих дополнительных трудов
детективного свойства, предлагает всем сообща приняться за дело
воссоздания многих недостающих пухлых томов: ex ungue
leonem[3]. Полушутя-полусерьезно он подсчитал, что тут хватит
одного поколения "тленистов". Этот смелый вывод возвращает нас
к основному вопросу: кто изобретатели Тлена? Множественное
число здесь необходимо, потому что гипотеза об одном
изобретателе - этаком бесконечном Лейбнице, трудившемся во
мраке неизвестности и скромности, - была единодушно
отвергнута. Вероятней всего, этот brave new world[4] -
создание тайного общества астрономов, биологов, инженеров,
метафизиков, поэтов, химиков, алгебраистов, моралистов,
художников, геометров... руководимых неизвестным гением. Людей,
сведущих в этих различных науках, есть множество, однако мало
есть способных к вымыслу и еще меньше способных подчинить
вымысел строгому систематическому плану. План этот так обширен,
что доля участия каждого бесконечно мала. Вначале полагали,
будто Тлен - это сплошной хаос, безответственный разгул
воображения; теперь известно, что это целый мир и что
сформулированы, хотя бы предварительно, управляющие им
внутренние законы. Кажущиеся противоречия Одиннадцатого Тома -
это, могу уверить, краеугольный камень доказательства
существования и других томов - такая явная, четкая
упорядоченность соблюдена в его изложении. Популярные журналы,
с извинительным для них увлечением, сделали общим достоянием
зоологию и топографию Тлена - думаю, что прозрачные тигры и
кровавые башни, пожалуй, не заслуживают постоянного внимания
всех людей. Попрошу лишь несколько минут, чтобы изложить
концепцию мира в Тлене.
Юм заметил - и это непреложно, - что аргументы Беркли не
допускают и тени возражения и не внушают и тени убежденности.
Это суждение целиком истинно применительно к нашей земле и
целиком ложно применительно к Тлену. Народы той планеты от
природы идеалисты. Их язык и производные от языка - религия,
литература, метафизика - предполагают исходный идеализм. Мир
для них-не собрание предметов в пространстве, но пестрый ряд
отдельных поступков. Для него характерна временная, а не
пространственная последовательность. В предполагаемом
Ursprache[1] Тлена, от которого происходят "современные" языки
и диалекты, нет существительных, в нем есть безличные глаголы с
определениями в виде односложных суффиксов (или префиксов) с
адвербиальным значением. Например: нет слова, соответствующего
слову "луна", но есть глагол, который можно было бы перевести
"лунить" или "лунарить". "Луна поднялась над рекой" звучит
"хлер у фанг аксаксаксас мле" или, переводя слово за словом,
"вверх над постоянным течь залунело".
Вышесказанное относится к языкам южного полушария. В
языках полушария северного (о праязыке которых в Одиннадцатом
Томе данных очень мало) первичной клеткой является не глагол, а
односложное прилагательное. Существительное образуется путем
накопления прилагательных. Не говорят "луна", но
"воздушное-светлое на темном-круглом" или "нежном-оранжевом"
вместо "неба" или берут любое другое сочетание. В избранном
нами примере сочетания прилагательных соответствуют реальному
объекту - но это совершенно не обязательно В литературе
данного полушария (как в реальности Мейнонга) царят предметы
идеальные, возникающие и исчезающие в единый миг по требованию
поэтического замысла. Иногда их определяет только
одновременность. Есть предметы, состоящие из двух качеств -
видимого и слышимого: цвет восхода и отдаленный крик птицы.
Есть состоящие из многих: солнце и вода против груди пловца;
смутное розовое свечение за закрытыми веками, ощущения
человека, отдающегося течению реки или объятиям сна. Эти
объекты второй степени могут сочетаться с другими; с помощью
некоторых аббревиатур весь процесс практически может быть
бесконечен. Существуют знаменитые поэмы из одного огромнейшего
слова. В этом слове интегрирован созданный автором "поэтический
объект". Тот факт, что никто не верит в реальность
существительных, парадоксальным образом приводит к тому, что их
число бесконечно. В языках северного полушария Тлена есть все
имена существительные индоевропейских языков - и еще много
сверх того.
Можно без преувеличения сказать, что классическая культура
Тлена состоит всего лишь из одной дисциплины-психологии. Все
прочие ей подчинены. Я уже говорил что обитатели этой планеты
понимают мир как ряд ментальных процессов, развертывающихся не
в пространстве, а во временной последовательности. Спиноза
приписывает своему беспредельному божеству атрибуты
протяженности и мышления; в Тлене никто бы не понял
противопоставления первого (характерного лишь для некоторых
состояний) и второго - являющегося идеальным синонимом
космоса. Иначе говоря: они не допускают, что нечто
пространственное может длиться во времени. Зрительное
восприятие дыма на горизонте, а затем выгоревшего поля, а затем
полупогасшей сигары, причинившей ожог, рассматривается как
пример ассоциации идей.
Этот тотальный монизм, или идеализм, делает всякую науку
неполноценной. Чтобы объяснить (или определить) некий факт,
надо связать его с другим; такая связь, по воззрениям жителей
Тлена, является последующим состоянием объекта, которое не
может изменить или пояснить состояние предшествующее. Всякое
состояние ума ни к чему не сводимо: даже простой факт называния
- id est[1] классификации - приводит к искажению. Отсюда
можно было бы заключить, что в Тлене невозможны науки и даже
просто рассуждение. Парадокс заключается в том, что науки
существуют, и в бесчисленном количестве. С философскими
учениями происходит то же, что с существительными в северном
полушарии. Тот факт, что всякая философия - это заведомо
диалектическая игра, некая Philosophie des Als Ob[2],
способствовал умножению систем. Там создана пропасть систем
самых невероятных, но с изящным построением или сенсационным
характером. Метафизики Тлена не стремятся к истине, ни даже к
правдоподобию - они ищут поражающего. По их мнению, мета
физика - это ветвь фантастической литературы. Они знают, что
всякая система есть не что иное, как подчинение всех аспектов
мироздания какому-либо одному.
Даже выражение "все аспекты" не годится, ибо предполагает
невозможное сочетание мига настоящего и мигов прошедших. Также
недопустимо и множественное число- "миги прошедшие", -ибо
этим как бы предполагается невозможность иного представления...
Одна из философских школ Тлена пришла к отрицанию времени: по
ее рассуждению, настоящее неопределенно, будущее же реально
лишь как мысль о нем в настоящем[1]. Другая школа заявляет, что
уже "все время" прошло и наша жизнь - это туманное
воспоминание или отражение - конечно, искаженное и изувеченное
- необратимого процесса. Еще одна школа находит, что история
мира - а в ней история наших жизней и мельчайших подробностей
наших жизней - записывается неким второстепенным богом в
сговоре с демоном. Еще одна - что мир можно сравнить с теми
криптограммами, в которых не все знаки наделены значением, и
истинно только то, что происходит через каждые триста ночей.
Еще одна - что, пока мы спим здесь, мы бодрствуем в ином мире,
и, таким образом, каждый человек - это два человека.
Среди учений Тлена ни одно не вызывало такого шума, как
материализм. Некоторые мыслители сформулировали и его - скорее
пылко, чем ясно, - в порядке некоего парадокса. Чтобы легче
было понять сие непостижимое воззрение, один ересиарх
одиннадцатого века[2] придумал софизм с девятью медными
монетами, скандальная слава которого в Тлене сравнима с
репутацией элеатских апорий. Есть много версий этого
"блестящего рассуждения", в которых указываются различные
количества монет и нахождений; привожу самую распространенную.
"Во вторник Х проходит по пустынной дороге и теряет девять
медных монет. В четверг Y находит на дороге четыре монеты,
слегка заржавевшие из-за случившегося в среду дождя. В пятницу
Z обнаруживает на дороге три монеты. В ту же пятницу утром Х
находит две монеты в коридоре своего дома". Ересиарх хотел из
этой истории сделать вывод о реальности - id est непрерывности
бытия - девяти найденных монет. Он утверждал: "Абсурдно было
бы думать, будто четыре из этих монет не существовали между
вторником и четвергом, три монеты - между вторником и вечером
пятницы и две - между вторником и утром пятницы. Логично же
думать, что они существовали - хотя бы каким-то потаенным
образом, для человека непостижимым, - во все моменты этих трех
отрезков времени".
Язык Тлена был не пригоден для формулирования этого
парадокса - большинство так и не поняло его. Защитники
здравого смысла сперва ограничились тем, что отказались верить
в правдоподобие анекдота. Они твердили, что это-де словесное
жульничество, основанное на необычном употреблении двух
неологизмов, не закрепленных обычаем и чуждых строгому
логическому рассуждению, а именно глаголов "находить" и
"терять", заключающих в себе предвосхищение основания, ибо они
предполагают тождество первых девяти монет и последующих. Они
напоминали, что всякое существительное (человек, монета,
четверг, среда, дождь) имеет только метафорическое значение.
Изобличалось коварное описание "слегка заржавевшие из-за
случившегося в среду дождя", где предполагается то, что надо
доказать: непрерывность существования четырех монет между
вторником и четвергом. Объяснилось, что одно дело "подобие" и
другое - "тождество", и было сформулировано некое reductio ad
absurdum[1] или гипотетический случай, когда девять человек
девять ночей подряд испытывают сильную боль. Разве не нелепо,
спрашивали, предполагать, что эта боль всегда одна и та же?[2]
Говорили, что у ересиарха была лишь одна побудительная причина
- кощунственное намерение приписать божественную категорию
"бытия" обычным монетам - и что он то отрицает
множественность, то признает ее. Приводился аргумент: если
подобие предполагает тождество, следовало бы также допустить,
что девять монет - это одна-единственная монета.
Невероятным образом эти опровержения были еще не
последними. Через сто лет после того, как проблема была
сформулирована, мыслитель, не менее блестящий, чем ересиарх, но
принадлежавший к ортодоксальной традиции, высказал чрезвычайно
смелую гипотезу. В его удачном предположении утверждается, что
существует один-единственный субъект, что неделимый этот
субъект есть каждое из существ вселенной и что все они суть
органы или маски божества. Х есть Y и Z. Z находит три монеты,
так как вспоминает, что они потерялись у X; Х обнаруживает две
монеты в коридоре, так как вспоминает что остальные уже
подобраны... Из Одиннадцатого Тома явствует, что полная победа
этого идеалистического пантеизма была обусловлена тремя
основными факторами: первый - отвращение к солипсизму; второй
- возможность сохранить психологию как основу наук; третий -
возможность сохранить культ богов. Шопенгауэр (страстный и
кристально ясный Шопенгауэр) формулирует весьма близкое учение
в первом томе "Parerga und Paralipomena"[3].
Геометрия Тлена состоит из двух слегка различающихся
дисциплин: зрительной и осязательной. Последняя соответствует
нашей геометрии и считается подчиненной по отношению к первой.
Основа зрительной геометрии - не точка, а поверхность. Эта
геометрия не знает параллельных линий и заявляет, что человек,
перемещаясь, изменяет окружающие его формы. Основой арифметики
Тлена является понятие бесконечных чисел. Особая важность
придается понятиям большего и меньшего, которые нашими
математиками обозначаются с помощью > и <. Математики Тлена
утверждают, что сам процесс счета изменяет количество и
превращает его из неопределенного в определенное. Тот факт, что
несколько индивидуумов, подсчитывая одно и то же количество,
приходят к одинаковому результату, представляет для психологов
пример ассоциации идей или хорошего упражнения памяти. Мы уже
знаем, что в Тлене объект познания единствен и вечен.
В литературных обычаях также царит идея единственного
объекта. Автор редко указывается. Нет понятия "плагиат": само
собой разумеется, что все произведения суть произведения одного
автора, вневременного и анонимного. Критика иногда выдумывает
авторов: выбираются два различных произведения - к примеру,
"Дао Дэ Цзин" и "Тысяча и одна ночь", - приписывают их одному
автору, а затем добросовестно определяют психологию этого
любопытного homme de lettres ...[1]
Отличаются от наших также их книги. Беллетристика
разрабатывает один-единственный сюжет со всеми мыслимыми
перестановками. Книги философского характера неизменно содержат
тезис и антитезис, строго соблюдаемые "про" и "контра" любого
учения. Книга, в которой нет ее антикниги, считается
незавершенной.
Многие века идеализма не преминули повлиять на реальность.
В самых древних областях Тлена нередки случаи удвоения
потерянных предметов. Два человека ищут карандаш; первый
находит и ничего не говорит; второй находит другой карандаш, не
менее реальный, но более соответствующий его ожиданиям. Эти
вторичные предметы называются "хренир", и они хотя несколько
менее изящны, зато более удобны. Еще до недавних пор "хрениры"
были случайными порождениями рассеянности и забывчивости.
Трудно поверить, что методическое их создание насчитывает едва
ли сто лет, но так утверждается в Одиннадцатом Томе. Первые
попытки были безрезультатны. Однако modus operandi заслуживает
упоминания. Комендант одной из государственных тюрем сообщил
узникам, что в старом русле реки имеются древние захоронения, и
посулил свободу тем, кто найдет что-нибудь стоящее. За
несколько месяцев до начала раскопок их познакомили с
фотоснимками того, что они должны найти. Эта первая попытка
показала, что надежда и жадность могут помешать: после недели
работы лопатой и киркой не удалось откопать никакого "хрена",
кроме ржавого колеса, из эпохи более поздней, чем время
эксперимента. Эксперимент держали в секрете, а затем повторили
в четырех колледжах. В трех была полная неудача, в четвертом же
(директор которого внезапно скончался в самом начале раскопок)
ученики откопали - или создали - золотую маску, древний меч,
две или три глиняные амфоры и зеленоватый, увечный торс царя с
надписью на груди, которую расшифровать не удалось. Так
обнаружилась непригодность свидетелей, знающих про
экспериментальный характер поисков... Изыскания в массовом
масштабе производят предметы с противоречивыми свойствами;
предпочтение ныне отдается раскопкам индивидуальным, даже
импровизированным. Методическая разработка "хрениров" (сказано
в Одиннадцатом Томе) сослужила археологам неоценимую службу:
она позволила скрашивать и даже изменять прошлое, которое
теперь не менее пластично и послушно, чем будущее. Любопытный
факт: в "хренирах" второй и третьей степени - то есть
"хренирах", производных от другого "хрена", и "хренирах",
производных от "хрена" "хрена", - отмечается усиление
искажений исходного "хрена"; "хрениры" пятой степени почти
подобны ему; "хрениры" девятой степени можно спутать со второй;
а в "хренирах" одиннадцатой степени наблюдается чистота линий,
которой нет у оригиналов. Процесс тут периодический: в "хрене"
двенадцатой степени уже начинается ухудшение. Более удивителен
и чист по форме, чем любой "хрен", иногда бывает "ур" -
предмет, произведенный внушением, объект, извлеченный из
небытия надеждой. Великолепная золотая маска, о которой я
говорил, - яркий тому пример.
Вещи в Тлене удваиваются, но у них также есть тенденция
меркнуть и утрачивать детали, когда люди про них забывают.
Классический пример - порог, существовавший, пока на него
ступал некий нищий, и исчезнувший из виду, когда тот умер.
Случалось, какие-нибудь птицы или лошадь спасали от
исчезновения развалины амфитеатра.
Сальто-Ориенталъ, 1940
Постскриптум, 1947. Я привожу вышеизложенную статью в том
виде, в каком она была напечатана в "Антологии фантастической
литературы" в 1940 году, без сокращений, кроме нескольких
метафор и своего рода шуточного заключения, которое теперь
звучит легкомысленно. Столько событий произошло с того
времени!.. Ограничусь кратким их перечнем.
В марте 1941-го в книге Хинтона, принадлежавшей Герберту
Эшу, было обнаружено написанное от руки письмо Гуннара
Эрфьорда. На конверте стоял почтовый штемпель Оуро-Прето; в
письме полностью разъяснялась тайна Тлена. Начало этой
блестящей истории было положено в некий вечер первой половины
XVII века не то в Люцерне, не то в Лондоне. Было основано
тайное благорасположенное общество (среди членов которого был
Дальгарно, а затем Джордж Беркли) с целью выдумать страну. В
туманной первоначальной программе фигурировали "герметические
штудии", благотворительность и каббала. К этому раннему периоду
относится любопытная книга Андрее. После нескольких лет
совещаний и предварительных обобщений члены общества осознали,
что для воспроизведения целой страны не хватит одного
поколения. Они решили, что каждый из входящих в общество должен
выбрать себе ученика для продолжения дела. Такая
"наследственная" система оказалась эффективной: после двух
веков гонений братство возродилось в Америке. В 1824 году в
Мемфисе (штат Теннесси) один из участников заводит разговор с
миллионером-аскетом Эзрой Бакли. Тот с некоторым презрением
дает ему высказаться - и высмеивает скромность их плана. Бакли
говорит, что в Америке нелепо выдумывать страну, и предложил
выдумать планету. К этой грандиозной идее он прибавил вторую,
плод своего нигилизма[1]: обязательно хранить гигантский
замысел в тайне. В то время как раз были выпущены двадцать
томов Encyclopaedia Britannica; Бакли предлагает создать
методическую энциклопедию вымышленной планеты. Пусть себе
описывают сколько хотят золотоносные горные хребты, судоходные
реки, луга с быками и бизонами, тамошних негров, публичные дома
и доллары, но с одним условием: "Это произведение не вступит в
союз с обманщиком Иисусом Христом". Бакли не верил в Бога, но
хотел доказать несуществующему Богу, что смертные люди способны
создать целый мир. Бакли умер от яда в Батон-Руж в 1828 году; в
1914 году общество вручает своим сотрудникам - а их было
триста - последний том Первой энциклопедии Тлена. Издание это
тайное: составляющие его сорок томов (самое грандиозное
сочинение, когда-либо затеянное людьми) должны были послужить
основой для другого, более подробного, написанного уже не на
английском языке, но на одном из языков Тлена. Этот обзор
иллюзорного мира предварительно и был назван Orbis Tertius, и
одним из его скромных демиургов был Герберт Эш - то ли как
агент Гуннара Эрфьорда, то ли как член общества. То, что он
получил экземпляр Одиннадцатого Тома, как будто подкрепляет
второе предположение. Ну а другие тома? В 1942 году события
разыгрались одно за другим. С особенной четкостью вспоминается
мне одно из первых, и, по-моему, я отчасти почувствовал его
пророческий характер. Произошло оно в особняке на улице Лаприда
напротив светлого, высокого, выходившего на запад балкона.
Княгиня де Фосиньи Люсенж получила из Пуатье свою серебряную
посуду. Из обширных недр ящика, испещренного иностранными
печатями, появлялись изящные неподвижные вещи: серебро из
Утрехта и Парижа угловатой геральдической фауной, самовар.
Среди всего этого живой, мелкой дрожью спящей птицы таинственно
трепетал компас. Княгиня не признала его своим. Синяя стрелка
устремлялась к магнитному полюсу, металлический корпус был
выпуклый, буквы на его округлости соответствовали одному из
алфавитов Тлена. Таково было первое вторжение фантастического
мира в мир реальный. Странно-тревожное совпадение сделало меня
свидетелем и второго случая. Он произошел несколько месяцев
спустя в харчевне одного бразильца в Кучилья-Негра. Аморим и я
возвращались из Санта-Аны. Разлив реки Такуарембо вынудил нас
испытать (и вытерпеть) тамошнее примитивное гостеприимство.
Хозяин поставил для нас скрипучие кровати в большой комнате,
загроможденной бочками и винными мехами. Мы улеглись, но до
самого рассвета не давал нам уснуть пьяный сосед за стенкой,
который то долго и вычурно ругался, то, завывая, распевал
милонги - вернее, одну милонгу. Мы, естественно, приписывали
эти нестихавшие вопли действию жгучей тростниковой водки нашего
хозяина... На заре соседа нашли в коридоре мертвым. Его хриплый
голос ввел нас в заблуждение - то был молодой парень. Из пояса
пьяницы выпало несколько монет и конус из блестящего металла
диаметром в игральную кость.
Напрасно какой-то мальчуган пытался подобрать этот конус.
Его с трудом поднял взрослый мужчина. Я несколько минут
подержал его на ладони; вспоминаю, что тяжесть была
невыносимая, и, когда конус забрали, ощущение ее еще длилось
какое-то время. Вспоминаю также четко очерченный кружок -
след, оставшийся на ладони. Маленький предмет такой невероятной
тяжести вызывал неприятное чувство отвращения и страха. Один из
местных предложил бросить его в их быструю реку. За несколько
песо Аморим его приобрел. О мертвом никто ничего не знал, кроме
того, что он "с границ". Эти маленькие, тяжеленные конусы (из
металла, на земле неизвестного) являются символами божества в
некоторых религиях Тлена.
Здесь я заканчиваю лично меня касающуюся часть
повествования. Остальное живет в памяти (если не в надеждах или
страхах) всех моих читателей. Достаточно лишь напомнить или
назвать следующие факты - в самых кратких словах, которые
емкая всеобщая память может дополнить и развить. В 1944 году
некто, изучавший газету "The American" (Нэшвилл, штат
Теннесси), обнаружил в библиотеке Мемфиса все сорок томов
Первой энциклопедии Тлена. До нынешнего дня продолжается спор,
было ли то открытие случайное или же с соизволения правителей
все еще туманного Orbis Ter-tius. Правдоподобнее второе.
Некоторые невероятные утверждения Одиннадцатого Тома (например,
размножение "хрениров") в мемфисском экземпляре опущены или
смягчены, можно предположить, что эти исправления внесены
согласно с планом изобразить мир, который бы не был слишком уж
несовместим с миром реальным. Рассеивание предметов из Тлена по
разным странам, видимо, должно было завершить этот план...[1]
Факт, что мировая печать подняла невероятный шум вокруг
"находки". Учебники, антологии, краткие изложения, точные
переводы, авторизованные и пиратские перепечатки Величайшего
Произведения Людей наводнили и продолжают наводнять земной шар.
Почти сразу же реальность стала уступать в разных пунктах.
Правда, она жаждала уступить. Десять лет тому назад достаточно
было любого симметричного построения с видимостью порядка -
диалектического материализма, антисемитизма, нацизма, - чтобы
заворожить людей. Как же не поддаться обаянию Тлена, подробной
и очевидной картине упорядоченной планеты? Бесполезно
возражать, что ведь реальность тоже упорядочена. Да, возможно,
но упорядочена-то она согласно законам божественным - даю
перевод: законам бесчеловечным, которые нам никогда не
постигнуть. Тлен - даже если это лабиринт, зато лабиринт,
придуманный людьми, лабиринт, созданный для того, чтобы в нем
разбирались люди.
Контакты с Тленом и привычка к нему разложили наш мир.
Очарованное стройностью, человечество все больше забывает, что
это стройность замысла шахматистов, а не ангелов. Уже проник в
школы "первоначальный язык" (гипотетический) Тлена, уже
преподавание гармоничной (и полной волнующих эпизодов) истории
Тлена заслонило ту историю, которая властвовала над моим
детством; уже в памяти людей фиктивное прошлое вытесняет
другое, о котором мы ничего с уверенностью не знаем - даже
того, что оно лживо. Произошли перемены в нумизматике, в
фармакологии и археологии. Думаю, что и биологию, и математику
также ожидают превращения... Рассеянная по земному шару
династия ученых одиночек изменила лик земли. Их дело
продолжается. Если наши предсказания сбудутся, то лет через сто
кто-нибудь обнаружит сто томов Второй энциклопедии Тлена.
Тогда исчезнут с нашей планеты английский, и французский,
и испанский языки. Мир станет Тленом. Мне это все равно. В
тихом убежище отеля в Адроге я занимаюсь обработкой переложения
в духе Кеведо (печатать его я не собираюсь) "Погребальной урны"
Брауна.


- Тимон, что это в небе такое сверкает?
- Это светлячки
- А... А я думал, что это огромные газовые шары, которые находятся за миллиард лет до Земли....
 
Город рваных строк » типография дедьки Гиляя » Великая Библиотека » Борхес, Хорхе Луис (могучее, непомнящее божество)
Страница 1 из 11
Поиск:

Используются технологии uCoz
Rambler's Top100Top 100: ??????????, ?????? ? ???? Каталог www.webplus.info Литературный Каталог